Я как-то слышал про Антона от других людей. Мне его описывали как умного, замкнутого человека, холерика. По слухам, он упорно работал над собственной личностью, читал книги по психологии и философии, но, в то же время, был очень трудным в общении, жёстким и бескомпромиссным. К тому же, на иждивении у него был пёс породы такса с грозным именем Фёдор. Не самое лучшее описание для соседа по квартире, не так ли? Но,  в свете неких обстоятельств, выбор у нас был небольшой. Да и время поджимало.

Брат Антона Тимоша похлопотал за нас перед Самим, тот дал добро.  Мы за пару часов собрали наши скудные пожитки в шесть сумок, и, наскоро рассчитавшись и распрощавшись с хозяином теперь уже бывшей нашей квартиры, вызвали такси, и поехали по продиктованному нам Тимошей адресу. В дороге я думал над тем, как не ударить в грязь лицом перед нашим непростым и от этого немного страшным новым соседом.

Дима остался внизу с сумками, а я поднялся на девятый этаж и позвонил в дверь. С той стороны послышался лай и визг пса, потом шаркающие шаги и нервное «Успокойся уже!». Антон открыл дверь. Я видел его раньше только на фотографии, но без проблем узнал. Чуть пониже меня, плотный, взлохмаченные немытые волосы битловской длины, большой нос с горбинкой, умный проницательный взгляд. На нём были семейные трусы и какая-то странная рубашка-кофта вишнёвого цвета на голое тело. Он секунду оценивающе смотрел на меня. Потом небрежно бросил «Привет» абсолютно лишённым интонации голосом и удалился вглубь тёмной прихожей. Я вошёл.

Квартира имела вид типичного холостяцкого жилища, но с некоторыми чертами, говорившими о том, что человек, обитающий здесь, не совсем обычен. Я попал в тёмную прихожую заваленную кучами пыльной обуви, в беспорядке лежащей на тумбочках и на полу.  В углу лежал пылесос, как оказалось, неисправный. Обои не имели цвета, пол был усеян какими-то обрывками бумаги и крышками от пивных бутылок.

Антон, пройдя немного по коридору, открыл дверь в ванную. Раковины там не было. Он подошёл к видавшей виды чугунной ванне, закрыл пальцем левую ноздрю, и, на секунду застыв (мне показалось, что он целится в сливное отверстие), смачно извёрг из правой соплю. После этого тем же способом произвёл выстрел из левой. Посмотрел с сожалением на дно ванны (не попал!), открутил кран и умылся. Погасил свет и невозмутимо проследовал мимо меня в свою комнату. Я вошёл за ним.

Антон восседал на разложенном двуспальном диване в углу. Во рту его дымилась сигарета. Пепел он сбрасывал в ёмкость неописуемой формы, похожую на обглоданную кость большого животного. Мастодонта, например. На коленях лежал ноутбук, а в ногах – рыжая такса Фёдор.

Стены были выкрашены в красный цвет масляной краской прямо поверх обоев. На шкафу стоял гипсовый бюст. Лица у него не было. Зато на нём были наушники, шляпа и часы на единственной дефективной руке. Рядом стояла уменьшённая частичная копия Венеры Милосской. Частичная потому что, кроме рук, отсутствовали ещё ноги и голова. На вбитых в стену гвоздях аккуратно висели шесть пиджаков. Казалось, что в том, как они висят, есть какая-то неуловимая логика, и я невольно задумался над этим, но так и не понял. По сей день мне интересно, что же это за магия с пиджаками. Несколько книжных полок, непонятная инсталляция из пенопласта, картины на стене, изображающие то танцовщиц кабаре на сцене, то пейзажи.

- Чай будешь?- спросил Антон,- есть только зелёный.

- Я люблю зелёный, но меня Дима с сумками ждёт.

- У вас много их там? Я бы помог, только вот простудился немного.

- Справимся,- сказал я и пошёл вниз за братом.

Для того чтобы разместиться в пустующей комнате, нам не понадобилось много времени. Пока мы доставали вещи и обустраивались, Фёдор стащил из сумки пачку масла и без каких-либо угрызений совести его слопал. Антон долго его за это отчитывал, вспоминая ему все предыдущие грехи и искоса поглядывая на меня хитрым прищуренным взглядом. Мне показалось, что пёс не воспринимает его всерьёз.

Позже вечером, Дима куда-то ушёл. Я взял давно лежавшую у меня бутылку виски и отправился в гости к новому соседу. Когда он увидел её у меня в руке, его глаза заметно оживились.

- Виски? А кола есть?

- Зачем это?- удивился я.

- Эстет! – заявил Антон,- Но давай чуть позже. Ко мне тут как раз скоро друзья придут.

Антон не врал. Друзья пришли очень скоро. Их было четверо. Они принесли колу и море алкоголя в стеклянной таре. Антон представил нас, но я тут же забыл все имена – у меня с этим плохо. Поэтому весь вечер я предпочитал молчать. Все остальные, наоборот, вели себя так, будто до этого молчали вечность. Я пытался следить за беседой, но её течение было столь бурным, что мои силы иссякли уже через час. Темы менялись молниеносно, мелькали имена людей искусства и политиков, как знакомых мне, так и неизвестных. Этот разговор был похож на пьяную драку, только вместо кулаков были слова. Все пытались подколоть друг друга, впрочем, по-доброму. И хотя то, что они говорили, казалось мне ахинеей чистейшей воды, я объяснял это исключительно своей недалёкостью.

Виски закончился очень быстро. Я впервые попробовал виски с колой. Всё так же предпочитаю чистый. Может, я и вправду эстет? По мере потребления нами алкоголя, окружающая действительность менялась. Линии стали искривляться, табачный дым клубился густым облаком, придавая диковинные формы всей комнате.

- Ты тоже это видишь?- спросил Антон, глядя в пространство перед собой,- не люблю прямых линий… Я никогда не буду водить машину. Знаешь почему? Я не могу идти прямо. Ехать, наверное, тоже не смогу. А если меня остановят и попросят «Пройдите по прямой»? Что я им скажу?

Я немного удивился. Антон продолжил своим обычным, почти без интонаций, голосом:

- Посмотри на Фёдора. Если его взять за передние лапы, он сможет идти только назад. Если взять за задние – только вперёд. Как думаешь, почему?

- Потому что он такса,- сказал я.

- Правильно, поэтому они такие длинные. А я вот не могу ходить прямо. Потому что я – Нёня.

Подвыпившие ребята начали шалить. Только мой новый сосед казался трезвым, лишь взгляд его немного помутнел и на лице, впервые за весь вечер, появилась улыбка. Но вот двое уже, не разуваясь, танцевали drunk tango под какую-то ужасную музыку на его диване, а ещё двое отрабатывали в прихожей приёмы реслинга, хохоча, как Эдуард Хиль. Антон же совершенно спокойно наблюдал за всем этим из своего кресла, улыбаясь и потягивая водку, разбавленную яблочным соком из бумажного пакета. Дальше я помню только звук бьющегося стекла. На следующий день оказалось, что один из борцов угодил телом другого прямо в застеклённую дверь нашей с Димой комнаты, впрочем, как и всегда по пьяни, обошлось без травм. Но к тому времени я уже спал. Таким было моё знакомство с Антоном.

Как-то раз я застал его за работой. Он что-то писал на ноутбуке. Я спросил:

- Что пишешь?

- Рассказ.

- Ты писатель?

- Я пишу,- ответил он.

Я, кстати, давно заметил, что никто из тех, кто пишет, не называет себя ни поэтом, ни писателем. Парадокс, не так ли? Но сказать «Я – писатель», всё равно, что сказать «Я – мессия». Тебя примут за сумасшедшего.  Все думают, что писатели бывают только хорошие. Плохие – это уже графоманы. Но может ли существовать призвание без таланта? И, если так, то где граница между этим самым призванием и медицинским диагнозом? Неужели, в уровне скромности? Или в приговорах критиков и обывателей? Впрочем, я отвлёкся.

 Нёня, наверное, всё же писатель. Думаю, даже хороший. Но точно – не мессия. И не сумасшедший.

- О чём же ты пишешь?

- О людях. О путешествиях. О транспорте. О людях, путешествующих различными видами транспорта. Не знаю. А ты о чём пишешь?

 И что же тут ответить? О чём же я пишу? О жизни, о людях? Не знаю. Обо всём?

Антон давал мне читать свои рассказы. Они были далеки от идеала, впрочем, как и всё на свете. В них было можно найти всё что угодно - ошибки, клише, неправильно употреблённые слова, неуклюже построенные фразы. Всё то же самое что и в жизни… В них можно было найти и саму жизнь, как она есть. Правда, Нёня часто смотрел на неё через розовые очки своей наивности. Но это уже дело десятое...

Антон, казалось, был необычен во всём. Это не было лицемерием или игрой. Он почти никогда не готовил. Более того – он очень редко ел. А вот алкоголь принимал ежедневно. Что было тоже странно, ведь у него тогда не было ни работы, ни денег. И, невзирая на вышесказанное, я никогда не видел его пьяным. Он постоянно был «чуть навеселе», хотя меня, например, отправила бы в нокаут даже минимальная его доза. Похоже, алкоголь был единственным веществом, в котором нуждался и на котором работал его организм. И казалось, что кто-то снабжает им Нёню бесплатно. Однажды произошёл курьёзный случай. Ко мне пришла подруга, мы открыли бутылку сухого вина. Выпили по бокалу, остальное поставили в холодильник. На следующий вечер я застал на кухне Антона, сидящего с пустой бутылкой из-под нашего вина. Он смотрел на меня виноватым взглядом.

- Никогда,- сказал он, чеканя каждый слог и щуря левый глаз,- никогда не оставляй меня наедине с алкоголем. У нас с ним слишком сложные отношения.

Нёня обладал странной харизмой. Я, например, готов был простить ему многое. В то же время, он, как мне казалось, абсолютно не старался нравиться людям. Он просто нравился им. Об этом говорит многое, например его успех у женщин. У Антона их было предостаточно. Я всегда удивлялся – как ему это удаётся? Удивлялся и немного завидовал…

Но, невзирая на всё это, было в Нёне и что-то трагичное. Он улыбался лишь изредка, всегда был тихим. Разумеется, до того момента, как к нему приходили друзья и начиналась зверская попойка. Лошадиные дозы алкоголя потреблялись этой компанией, и утихомирить их, я думаю, мог лишь ОМОН. Как ни странно, до этого не доходило. (По крайней мере, на моей памяти. Кто их знает?) Хотя частенько нашим соседям приходилось слушать, скажем, Лучано Паваротти в 4 утра. На всю катушку. Но чаще всего, Антон был тише воды, ниже травы. И каким-то ненавязчиво-грустным. Я долго не мог объяснить себе эту его трагичность. Но как-то он спросил:

- Почему бы миру не сойти с ума? Здорово было бы…

И тут до меня дошло. Мир ведь, как известно, уже сошёл с ума. Просто Антон был слишком вменяемым для него. Трагично вменяемым…

(с) (С)ергей (С)еменов
http://darkswallow.livejournal.com/

Бывают моменты в моей жизни, в особенности в периоды острой социопатии, когда не хочешь слушать человека. Ты находишься с ним рядом, его молчаливое красивое лицо безмолвно и ты на седьмом небе от счастья. Но как только он начинает говорить, невольно вовлекая тебя в диалог своим пытливым взглядом, тебе хочется убежать в спальню и скрыться в чулане. Тебя не раздражает сам человек, тебя раздражает то, что он говорит в данную минуту, потому что ты чувствуешь себя как раненый в горячей точке пехотинец, желающий лишь лежать на операционной койке и стонать, молясь о том, чтобы твоя нога не была ампутирована. Этот человек может быть самой  красивой девушкой в мире, но тебе плевать. Когда она говорит, в данную минуту она предстает перед тобой крокодилом, вместо рук у которого две огромные ядерные боеголовки, а из головы торчит огромная, поражающая своим хлестким светом, железная коса. Но потом ты понимаешь, что ты сам, сидя и желая этого, выглядишь как раздавленный тысячью лошадиными копытами качан капусты. Ты выглядишь сейчас как Павел Петель. Даже еще хуже. Все остальное не имеет смысла. Ты сидишь и ненавидишь то, что раздается из уст этого человека, потому что ты обязан его слушать. Сам человек вызывает уважение и интерес. Но в данный момент ты желаешь ему быть замороженным или забальзамированным. Ты не хочешь слушать о том, что у него родился сын, и он весит около трех с половиной килограмм. Тебе не интересно, какую татуировку он себе сделал давеча. Ma cherie, завтра я буду слушать тебя с упоением и со всем рыком водопада Анхель. Я буду с микроскопом рассматривать контуры твоей татуировки, ползая перед тобой, словно шлюха в публичном доме, вымазывая свои белые одеянья. Мы вместе выберем одежонки для твоего родившегося сына, вместе купим букет изумительных цветов для твоей потрясающей жены и вместе выглушим три литра кубинского рома за твое счастье. Но сейчас, кроме твоего молчания мне ничего не нужно. Соврал, еще мне нужно собственное бунгало на побережье одного из мальдивских островов. Маэ, например. Хочешь, я продам тебе это бунгало, оно у меня уже есть, просто сделай одолжение, Ma cherie – возьми цемента побольше, возьми шпатель и забетонируй себе уста. А завтра мы выпьем, обязательно выпьем, bel ami.

В Москву прибыл около 4 дня. Темнеет здесь нынче около 8, чему я оказался несказанно рад. Мы живем на улице Профсоюзной. Пока я знаю, что она очень длинная.  Характеристика «очень длинная» в моем сознании-верлибре приобретает расплывчатые формы.  Мне кажется, что она может быть такой же длинной как Миссисипи. А, возможно, она не длиннее гусеницы. Многое ведь, если не все, зависит от настроения и ощущения действительности.

Мы живем в девятиэтажном доме, на последнем его этаже. Из окна, желтыми квадратами мне машет стена прямоугольного дома, из-за которой, словно айсберги, виднеются крыши более высоких домов. Здесь живет кот по кличке «Чивас». Вместо того чтобы наливать бурбон, он оставляет на руках короткие царапины. Когда он в гневе, его зрачки расширяются и он становится похожим на моего друга Олега.

Бросив в угол свои пожитки, я тут же бегу в магазином за своим священным напитком.  Я стою напротив холодильника с пивом, в отражении которого я вижу свое скорчившееся от удивления лицо. Цены на пиво бьют меня, словно молоток - стекло. Голова в молебной судороге ищет подходящую цену за литр светлой жидкости.

Я часто слышал, что люди в Москве обозленные, ожесточенные, в общем - «..слезам не верит». Пока таковых я не замечал. Напротив, здесь я нахожу этих людей веселыми и немного смешными. Правда, речь сейчас идет о бурятах, якутах и удмуртах. Кто из них кто, мне пока не понятно. Их широкие лица с раскосыми глазами напоминают мне персонажей из игры Bomberman. Ничто не привлекает мой взор чаще, чем  буряты. Мне кажется, что они все и целиком счастливы, жизнерадостны. Они же, в свою очередь, служат генератором моих улыбок, Диснейлендом и Порт-Авентура моей души, фонтанами моих реплик. Я не смеюсь над ними, ни в коем случае. Они забавляют меня. Их внешность цепляет, заставляет останавливать на них взгляд. Я видел одну потрясающе красивую девушку, поистине экзотической бурятской внешности.

На следующий день мы отправились на Новодевичье кладбище. Чехов, Гоголь, Булгаков, Маяковский, Маршак, А, Толстой, Хлебников, Ильф, Ахмадуллина, Вознесенский, Брюсов.

Ельцин. Хрущев.

Гурченко, Янковский, Никулин.

Шнитке, Ростропович, Шостакович.

Левитан.

Нашли всех. Кроме Булгакова. Придем туда еще раз,  солнечной и теплой весной. Еще я хочу попасть на могилу Высоцкого и Есенина, что на Ваганьковском.

-А Цой где похоронен, - спрашиваю я у Маши, - в Питере?

-Цой жив, -отвечает Маша.

Я не возражал.

Почему бы миру не сойти с ума. Полностью слететь с катушек. Перевернуть все к Кузькиной бабушке. Ты просыпаешься в ванной, берешь зубную щетку и чистишь зубы манной кашей. Вместо кофе пьешь эмульсионную краску. Цвет на выбор, но я бы остановился на зеленом. Куришь грифельный карандаш. Завтракаешь алоэ с мармеладом.  Грязную посуду выбрасываешь из окна. Вместо всей нижней одежды надеваешь огромный целлофановый пакет. Предположим, желтого цвета. Ты выходишь на улицу и видишь солнце. Нынче оно предстает перед тобой синим ядром. Ты идешь по улице шириной в несколько километров в желтом целлофановом пакете. Навстречу тебе идут такие же обычные люди как и ты: на ком-то пурпурный целлофан, на ком-то – атласный. Они хлопают в ладоши, делают кувырки и тройное сальто: это утренняя зарядка. Автомобилей на дорогах не существует. Все они передвигаются по воздуху. Без водителей. Автомобили – это почтальоны, доставляющие смс. Иногда сообщений приходится ждать долго, поэтому люди пишут друг другу  объемные письма, не скрывая слов любви, нежности и уважения.

Птицы, летая парами, обсуждают последние новости. Синицы говорят на латыни, воробьи преимущественно на французском. Вороны матерят нынешнюю власть на исконном русском языке. Ты заходишь в аптеку. Продавщица за кассовым аппаратом улыбается тебе во весь рот. У нее розовые зубы. Видимо, она чистит их вишневым джемом. – Мне один факел, зажигалку и 200 раз бензина, - просишь ты. – С вас 6 километров, и триста метров. Ты достаешь новехонькую банкноту в 10 километров и расплачиваешься с продавщицей. – Сдачи не надо, - говоришь ты и выходишь из аптеки, негромко хлопая дверью. Ты поджигаешь свой факел и широким шагом идешь по широкой улице. Если целлофановый пакет на тебе это индикатор свободы, то факел индицирует твою готовность к работе. Большинство людей работает над одним общим делом – производством новых людей. Ты подходишь к месту своей работы. В огромном помещении длиной 400 световых лет располагаются тонны мягких удобных кроватей. Это рабочие станки. Люди здесь никогда ни на что не жалуются. Они, пылко вздыхая, усердно выполняют свою работу. После чего пьют горячую смолу и закусывают огромными, величиной с кирпич, каштанами. Гурманы потчуют себя вареными финиками и холодным бетоном. Хобби у людей разные. Кто-то предпочитает пить воду литрами, кто-то – кидать бумеранг, третьи обдирают штукатурку. Самыми умными людьми считаются животные. Это они совершенствуют письменность, владеют акциями международных компаний, выигрывают на фондовых биржах и придумывают новые решения для пылесосов. А еще от них часто можно услышать: «Почему люди такие глупые? Когда надо играть – они не прикладывают усилий, когда же нужно быть собой – они заигрываются». А вообще самые счастливые субстанции здесь – это клубника и кокаин – их все любят.

Жизнь снова проявила ко мне благосклонность, предоставив мне еще одно собеседование. На этот раз в недавно открывшемся отеле в центре города. Собеседования доставляют мне необычайную радость. Больше меня веселит только ирландский стенд-ап юмор и человеческая глупость.

Утром, около десяти утра, я шагал по заснеженному тротуару на улице Предславинской. Поднимая высоко ноги, словно маршируя на платцу, я предвкушал грядущую встречу с администратором отеля. Холодный и дерзкий порыв ветра высекал из моих глаз слезы, а руки мерзли под нещадным колючим морозом. Как было условлено, меня встретили на служебном входе отеля и любезно провели к администратору. В холле, почти приклеившись к стенам, стояли работники отеля — беллмены, образуя собой живой коридор. Как и полагается новому отелю, еще окончательно не открывшемуся, в некоторых его уголках лежал какой-то инвентарь, замотанные целлофаном стулья и прочая мелочь.

Я вошел в кабинет, поблагодарив своего провожатого. Из-за стола, не поднимаясь и не подавая руки на меня смотрела женщина лет тридцати, с голубыми глазами и сморщенной кожей. - Присаживайтесь, - сказала девушка, указывая на стул. - Я Алена. Возьмите пока заполните анкету. Почему «пока»? - подумал я. А потом мы что, будем играть к крокет? Или жарить яичницу на маленьком огне? И непременно с салом.

Подавляя зевоту, я принялся заполнять чернилом скучные поля анкеты. К тому же раздражали ручка с толстым стержнем и собственный корявый почерк.

В поле «адрес» я указал: «Русановская набережная 49/12». После чего не поверил своим глазам. Номер дома у меня ведь совершенно другой. О чем я думал в этот момент? Может быть, о яичнице с салом?

Потом настал черед личных качеств. С положительными я справился быстро - «общительность, стрессоустойчивость и жизнерадостность». Хотелось дописать «кроме депрессивных периодов», но такого поля не было.

Писать о своих отрицательных качествах мне не хотелось и представлялось задачей посложнее собрания кубика Рубика за одну минуту.

«Что написать здесь?», - думал я. «Неутомимый приверженец огромного количества алкоголя?». Нет, тут же порвут анкету и, не проводя собеседования, попросят удалиться. «Боязнь высоты и глубины»? Нет, скажут что в отеле всего шесть этажей и нет бассейна. Может написать, что у меня нет недостатков?

Подумав, я написал «диалектика и дискуссионность». Не писать же, в самом деле, про разбросанные по комнате носки?

Через несколько минут Алена, с сединой во взгляде вертела анкету.

- Хорошо,- сказала она, отложив исписанную бумагу в сторону. -Теперь расскажите о себе, сказала Алена, подняв свои голубые глаза. Этого вопроса я боялся больше, чем разбуженного зимой медведя. Говорить о себе на собеседовании не приятнее тарелки пропавшего супа.

Не успел я сказать слова, как Алена пригвоздила меня окончательно, сказав, что рассказ должен быть на английском. Словно дегенерат с глупейшим выражением лица я развел руками и сказал что не готов. -Тогда расскажите об отеле.

«Как великодушно», - подумал я. Я начал говорить короткими стандартными фразами, упоминая его расположение, даты открытия и его специализацию.

После этого мой рассказ подошел к концу. Тик был неизбежен. Однако во время этой мельчайшей паузы в кабинете раздался звонок. Алена взяла трубку и начала обсуждать какую-то проблему с заселением клиента. Я начал думать, нервно смотря по сторонам. На стене слева я обнаружил план-чертеж отеля на случай пожара или прочего экстремального случая. Это было спасательным кругом, пятым тузом в колоде, запасной закладкой в «Улиссе», резервным парашютом и глотком воды в Каракуме. - На первом этаже нашего отеля находится китайский ресторан «Diva», - начал я уверенно, - там подают блюда китайской кухни.. - Но у нас нет китайского ресторана — запротестовала Алена. - Но должен же я что-то говорить, не так ли? - Алена засмеялась, а потом смиренно замолчала.

-Чуть поодаль, в конце холла находится греческий ресторан «Oliva». Здесь клиенты могут отведать блюда греческой.. Как будет кухня на английском?- спросил я у Алены. - Kitchen. - Нет, я о национальной кухне.. Уже в метро я вспомнил, что «cousine”.

Также на первом этаже, - продолжал я все увереннее, - находится спортзал, где вы.. - На втором, -перебила меня Алена. - Что «на втором?». - На втором этаже. - Да какая разница!

Рассказ был закончен. - С английским у вам не ахти, но выкрутились. - У нас на ресепшене люди говорят на английском абсолютно свободно. Я бы даже сказала, что некоторые говорят на английском лучше чем на русском. И вообще, вы видели, как у нас подстрижены работники? - Я же не мог прийти уже подстриженным?! - Но у вас же профильное образование, и, по вашим словам, вы были в 200 отелях. Вы должны знать стандарты. - Ну вы же знаете нашу систему образования. У вас тут вообще лысый бродит.

Открытых ваканский не оказалось. Жду звонка. И следующего собеседования.

«Печаль будет длиться вечно» Винсент Ван Гог

Запутанная и загадочная жизнь Ван Гога начинается в южной голландской деревушке Грот-Зюндерт, где он родился 30 марта 1958 года. Ребусы и шарады в его жизни преследовали художника с рождения. Винсент родился ровно через год после того, как умер его новорожденный брат. Брата также звали Винсентом. Неизвестно, повлиял ли этот факт на самого Винсента, Винсента не умершего при рождении, но некий мазок символизма и даже мистицизма здесь явно ощутим. Возможно, бог настаивал на существовании гения..

С образованием у Винсента не сложилось, его своенравный и пылкий характер грыз помимо «гранита науки» учителей и его самого. Жизнь бросала его по школам и интернатам как волны хрупкую шлюбку.

Не имея ни одного законченного образования, в 1869 году Винсент устраивается в картинную галерею «Goupil&Cie» в Гааге, управляющим в которой работает его дядя, также Винсент. Здесь Винсент по-настоящему влюбляется в живопись и становится ее ценителем и экспертом, а финансовые дела его постепенно идут в гору. Тут-то и случается, пожалуй, первый его большой удар в жизни — отказ любимой женщины — некой Урсулы или Евгении (сведения не ясны до сих пор). Винсент постепенно падает духом и находит утешение при чтении Библии. Этот период становится переломным в его жизни — больше он никогда не будет работать в какой-либо компании. Да и где либо еще, кроме как художником.

В 1878 году Винсент уезжает в маленький бельгийский шахтерский поселок Боринаж, где проповедует Закон Божий. Там он ведет аскетичный, даже нищий образ жизни, питаясь кофе и хлебом. Часто у него не хватает денег даже на это, тогда ему помогают немногие благодарные жители Боринажа, подкармливая его картофелем и угощая табаком. Костюм его, изрядно износившийся и потрепанный, напоминает лохмотья нищего, спит он в жалкой лачуге на полу.

В 1882 году история повторится. Только ко всему прочему, у Винсента появится подруга — беременная проститутка Син и ее маленький ребенок. Винсент живет на деньги брата Тео, который попросту содержит его (и содержал чуть ли не всю его жизнь), все так же питается кое-как. Но теперь в его жизни появилось главное занятие его жизни, или сама жизнь появилась в нем..

В своих картинах Ван Гог пытался изобразить истинные чувства, неподдельную красоту человеческого существа. Когда его спросили, почему натурщица на его полотне написана без лица, Ван Гог ответил, что он важнее запечатлить одну большую эмоцию, способную рассказать о жизни человека. Вот где пригодились его боринажские годы: там он насмотрелся страдания, боли и нищеты, а по мнению Винсента эти люди были самые честные. Только для них он был чуть ли не юродивым.

В 1886 году Ван Гог перезжает в Париж. Здесь он знакомится с импрессионизмом и его представителями: Гогеном, Сера, Сезанном, Дега, Тулуз-Лотреком и другими. Главным художником для него всегда, пожалуй, был Милле. В Париже Ван Гога посещают мысли бросить свое дело художника. Он уверяет себя и Тео, что несколько лет упорного и изнутрительного труда в поиске своего стиля и техники прошли даром. Во многом это случается из-за обширного общения с плеядой выдающихся художников-импрессионистов. Ван Гог утверждает, что его краски не такие светлые как у Дега или Сезанна, не говоря уже о Моне.

В попытках отыскать свой стиль, Ван Гог переезжает на юг Франции - Арль, где вновь, после оживленных бесед об искусстве в компании себе подобных, оказывается в одиночестве. Винсент встает с солнцем и ложится поздней ночью. Каждый день он пишет по полотну. Это был один из самых плодотворных периодов в его жизни. Здесь его краски получат то свечение, которого он так хотел. Здесь вангоговский желтый цвет приобретет ту силу и красоту. Здесь он напишет «Желтый дом», «Кресло Гогена», вторую серию «Подсолнухов» (первая была написана в Париже), «Звездную ночь» единственную свою проданную при жизни картину - «Красные виноградники в Арле» и многие другие известные работы.

Здесь же он и застрелился. Абсент, изнурительный ежедневный труд, практически полное одиночество, выжигающее солнце, холодный ветер Мистраль, эпилептические припадки, возможно, видения. Все это могло сломать любого человека, даже такого волевого как Ван Гог. Волевого, но тонкого.

Читать: «Жажда жизни», Ирвинг Стоун. Пожалуй, лучшее художественное произведение о Ван Гоге.

Смотреть: «Тео и Винсент», 1990. Ван Гога играет Тим Рот.

Посетить: музей Ван Гога в Амстердаме. Здесь находится большинство картин художника, а также полотна его друзей и современников: Гогена, Тулуз-Лотрека, Сера и других.

http://famous2.ru/