?

Log in

No account? Create an account
nenyachernichko
17 October 2012 @ 07:53 pm
03  

Скорую помощь на дом в жизни я вызвал впервые. Не потому, что мне все время было чем себя занять, а скорее из-за того, что я очень редко болею. Да, точно из-за этого, очень редко. А тут сразу температура 39 и резкая боль в обоих боках. Наверное, гланды, подумал я. Скорая приехала быстрее, чем я думал. Я еще сидел на диване в трусах и смотрел «Дживс и Вустер», когда домофон предательски разразился. Из всей бригады скорой помощи был один доктор с огромным черным саквояжем. Он был седой, слегка небритый и хорошо укомплектованный в теле парень. Встретив его случайно на улице, я бы подумал, что он рок-музыкант. Или хотя бы выпивающий художник. Впрочем, доктора тоже могут быть пьющими и тоже могут быть художниками. Не о говоря уже о том, что они могут быть холостяками.

Он ввалился в комнату и сразу заявил: «Уберите компьютер!». В его словах звучала угроза. – Это ноутбук. Он вам ничего не сделает. – Все равно уберите, - сказал доктор, не смотря в мою сторону. Может ему не нравится группа «Symmetry», подумал я, всякое ведь бывает. Я выключил музыку. – Готово, - говорю. – Нет, вы не поняли, полностью уберите. – А, радиоволны, наверное.. Ну мы же не в самолете, в самом деле. – Что у вас? – Кашль, насморк, температура 39 и боль в боках. Острая. – Поворачивайтесь, - сказал доктор, доставая из своего саквояжа стетоскоп. Надо сказать, что я не обижался на эти его генеральские лапидарно-повелительные реплики. Был бы он моей девушкой, директором или просто идиотом, я быстро закрыл бы ему рот. Но он хотел мне помочь, я слушался. – Воспаление легких, - сказал он, не дрогнув. Услышав это, меня тоже удар не разразил. – Дальше что будем делать? – Не мы, а вы. – Но нас сейчас двое. – У меня смена до 9, еще час. – Жаль, а вы мне нравитесь. Я бы с вами и в больницу в одной машине поехал. – Может, хоть чаю? – Чай - не водка, много не выпьешь. Я дал ему двадцать пять гривен и поблагодарил за оперативный приезд.

Доктор порекомендовал мне прийти к 9 в больницу и сделать рентген. Я был не против, только пришел к часу. Аккурат в обед. Час прошел за чтением Голсуорси. Кабинет № 4, принимает Алла Валерьевна, семейный врач, терапевт. У нас одинаковое отчество, хороший знак, подумалось мне. Однако я забыл о хороших знаках еще сидя в очереди – Алла Валерьевна (уж лучше буду ее называть просто Алла, а лучше Аллочка, чтобы не иметь с ней ничего общего даже на бумаге) опоздала на сорок минут. Войдя, мои опасения подтвердились. – Добрый день! – бросил я. – Присаживайтесь, - не глядя в мою сторону, ответила Алла.  – Простите,  а вообще бывают приветливые доктора?- спросил я, присаживаясь. – Что? – Ничего..

- Что у вас? – Кашль, насморк, температура 39 и боль в боках. Острая. Да, и еще вчера пневмонию обнаружили. – Вы издеваетесь? – тут Алла посмотрела мне прямо в глаза. – Отчего же?! Стараюсь быть последовательным, всего-то. Для вас, между прочим, стараюсь. – Как давно болеете? – Чем? – Вы опять издеваетесь? – Нет. Я бы хотел узнать это у вас, потому что я не знаю, чем я болею. – Раздевайтесь. Я опять терпел команды. – Бронхит, - сказала Алла уверенно. – И все? – Вам мало? – Мне все равно, просто доктор из скорой помощи сказал, что у меня пневмония. – Слушайте больше. – Что это значит? Теперь уже я недоумевал. - Я ему дал двадца.. – Одевайтесь. Меня беспокоит ваш нос. Я выпишу вам таблетки и.. – Категорически нет. Извините, что вас перебиваю, но я лучше знаю свой организм: нос это у меня хроническое. Он так ведет себя все время. Даже когда я сам безмерно счастлив. – Ваши проблемы. – А я не перекладываю их на вас. – Алла сняла очки и посмотрела на меня. Она была даже немного мила. Золотые волосы, зубы такого же цвета. Впрочем, я подумал, что о медицине я знаю не меньше, чем она.  – А теперь, Антон Валерьевич, пройдите в рентген-кабинет. 

 
 
 
 
nenyachernichko

Не знаю, почему меня считают прожигающим свою жизнь молодым человеком. Возможно, это и так. Я не могу сказать, что моя жизнь интересна, насыщенна и бурна, как горная река. Или как хлещущий из десны поток крови. Ничего подобного. Но я не знаю какой-либо другой жизни. Поэтому, о чем тут трепаться? Лучше держать эту жизнь за яйца, да желательно покрепче. Меня зовут Уилли, Уилли Блэкмор. Мне 25 лет. Я живу в небольшом городе  Прингл. У нас небольшой, двухэтажный дом по улице Винайс Квин. Я живу с родителями и младшим братом. Дими еще совсем маленький, ему недавно стукнуло 4 года, но иногда он чарует меня умными и странными мыслями. И он единственный, кого я по-настоящему люблю. Мой отец, ничем не примечательный человек, с объемной лысиной на голове, работает старшим сотрудником на почте. Он руководит поставками, логистикой и регулированием всех писем в городе. Каждый день через его руки проходят тысячи, а может и миллионы строк о любви, скуки и дружбы. В основном, ведь об этом пишут люди в письмах. Брань они предпочитают высказывать в лицо. Если бы не лысина, отца бы никто и не замечал. Он такой же непримечательный, как тот старый тополь без листьев, что растет неподалеку с нашим домом. Сотрудники называют отца «Пробкой». Отчего, я, правда, не знаю. Да и сам отец, похоже, не подозревает об этом. А, впрочем, ему абсолютно наплевать на это. Все, что его волнует – это пропустить несколько бутылок пива в местном баре «Дрейк» и подрочить, развалившись возле телика. Мать моя погибла два года назад, ее убило краном на фабрике. Это был несчастный случай. Один оператор зазевался и забыл нажать на кнопку. Десяти секунд хватило, чтобы разнести матери голову. Отец чуть с ума не сошел, узнав об этом. Он хотел убить того оператора, но отец матери, мой дед, сказал, что ее ни убийством, ни судом, ни молитвами уже не вернешь. – Надо смириться, - говорил он, - надо смириться. Я почему-то доверял деду. Была в его словах какая-то мудрость. Оператору не дали и месяца тюрьмы. Отец со временем успокоился и тоже простил случайного убийцу матери. А дед умер через две недели. Инфаркт.

Дими ничего не заметил. Однажды он спросил меня, где мама. Я ответил ему на ухо, гладя его по голове, что мама умерла. Я не хотел ничего выдумывать. Говорить с Дими как с маленьким ребенком я не хотел. Хотя он был ничто иное как маленький ребенок. Но я не хотел говорить, что мама ушла на небеса или что она в долгом отпуске. – Мама умерла. Ее больше нет. И никогда не будет, - сказал я Дими. – Никогда?, - переспросил Дими и взял синего бегемота в руку. – Даже не надейся, - подтвердил я, - теперь мы остались втроем. И ты не умрешь.

 
 
 
 
 
 
 
 
nenyachernichko
15 June 2012 @ 02:45 pm
Я всегда знакомлюсь на улице, в этом есть свои преимущества. Во-первых, внезапность. Женщину нужно брать мгновенно. Здесь подойдет любой нестандартный вариант. Можно начать с абсурдных вопросов: «Не назовете ли вы пять вечнозеленых растений?» или «Что выше: стратосфера или биосфера?», и потом, дождавшись удивления на доселе невозмутимом лице, добавляете «А, впрочем, мне плевать. Вы вообще кто такая? Я хочу поскорее это узнать – вы мне нравитесь». Вечером женщина будет вашей. Без цветов, ресторанов, ягуара и обещания купить шубу из выхухоли. Во-вторых, улица равняет всех: королей и пажей, сантехников и дипломатов, трагиков и комиков, и главное – гордых женщин и трусливых мужчин. Недавно я познакомился на улице с актрисой. Она и в театре, и в кино, и за кулисами играет.. На улице ее я не узнал, нашел в интернете. Будь мы где-то в ресторане или на светском рауте, кто знает, может и струсил бы - не подошел. А на улице – все равны. На улице я был собой. Улица делает всех голыми. Это в ресторане, в запонках и манжетах, мы ведем себя согласно месту пребывания, служащим для нас не только местом, где можно обогатить желудок, но и куполом, где мы утрачиваем свою личность. Так, в церкви: мы преклоняем головы и шлем молитвы. Максимум, фотографируем иконы или думаем о повышении цен на гречку. В ресторане мы аккуратно следим не только за собой, но еще и за своей тарелкой, за положением вилки и ложки. Мы должны непреложно соблюдать определенный порядок для этих холодных металлических колющих  засранцев. 
А на улице – все равны.
 
 
nenyachernichko
05 June 2012 @ 12:12 pm
Я, наверное, не очень стабильный человек. По крайней мере,  я более не стабилен, чем напротив.  А в финансовом плане – так точно. Деньги в моих руках или карманах – понятие такое же абстрактное, как гипотеза о существовании НЛО. Такое же призрачное понятие, как человеческая убежденность в собственной правоте. Словом, они - то есть, то их нет вовсе. Это как с надеждой. Обнадеженный человек,  светящийся изнутри и снаружи, словно ночной сияющий светлячок в кромешную тьму, уверен в собственных силах и в успешном итоге задуманных собою идей. Никакой локомотив сомнения не способен сбить с дороги эту надежду. По этим рельсам мчит лишь надежда. И только она. Кажется, что так будет всегда. Но затем случается удивительное, заставляющее человека поражаться, событие. Надежда, словно скрывающееся за горизонт при закате солнце, иссякая, пропадает совсем. Что послужило остановкой этого, прежде реактивного и неколебимого в своей скорости локомотива? Кто-то перепилил рельсы? Или кто-то выстрелил в штурмана, убив того насмерть и оставив на полу темно-бурый, медленно расплывающийся ручеек крови. Исход один – локомотив сошел с рельс. Человек теперь не ночной светлячок. Человек теперь раздавленный, с затоптанными крыльями еле переступающий по земле светлячок. Но мы сейчас не о надежде и не о светлячках..
Деньги – этот генератор успешной, самодостаточной жизни, этот  императив воровства, лицемерия и заискивания, случается в моей жизни часто неожиданно для меня самого. Как бы там ни было, мне кажется, что я лишен сильной зависимости и нужды в них. Я не чувствовал и не чувствую себя особо уверенным и состоявшимся, когда несколько сотен таятся в моих карманах. Гораздо увереннее я чувствую себя, когда я рядом со своими друзьями или наедине с собой. У друзей – нет скользкого постоянства исчезать, они - моя незыблемая твердыня, пусть  иногда и прорастающая сорняками – нашими ссорами. А в единстве с собой мне не страшно ничего вообще. Если только я не в пустыне и не в волчьем логове. А деньги.. До чего же слизкая вещь. Капкан, уловка. Или наоборот. Или вместе. Наживка и крючок. Цель и последующее опустошение. Написанная картина и утерянное вдохновение. Любовь и равнодушие. Уверенность в жизни и случайная смерть. Сколько раз в жизни мне приходилось голодать. Лукавлю, это было крайне редко. Точнее сказать, я часто ел то, что есть не особо хотел. Еще точнее, если быть до конца искренним, а других мотивов я не преследую, я часто ел и ем не то, чтобы есть хотел. Я очень люблю лосось и красную икру. Жареную печень и свежие овощи. Люблю черешню и клубнику. Схожу с ума от молодой, усыпанной укропом, картошке. Это, наверное, весь список моих любимых продуктов. Также сюда включается все, что приготовлено мамой, другом и любимой женщиной. И все, что приготовлено кем-то для тебя. Но ничего нет вкуснее холодного, искрящегося своей светлостью пива. Разве что чистый и такой прозрачный джин, с легкостью снабжающий тебя помутнением рассудка.. Но мы сейчас о еде. Точнее, о деньгах. Бывают моменты, что еды в доме нет совсем. И вообще я ем редко. Моя еда это моя выпивка. Я вполне сыт.. А сегодня  произошел такой случай. Я ужасно проголодался. Денег не было даже на коробку спичек. Даже на одну спичку из этого коробка. Полки моих шкафчиков на кухне пусты. Там осталось лишь горсть гороха. Пальцы у меня длинные, поэтому горсть вполне приличная. Вареный горох, разве может быть что-нибудь прекраснее этого? Думаю, многое. Однако я привык во всем искать хорошие стороны. Мне это без труда удается. Даже в своих бывших девушках я нахожу их пачками.. 
Горох, словно бьющийся в эпилептичном припадке больной, бунтовал в кипящей воде. Я никогда не был хорошим поваром или утонченным гурманом. Зато всегда был отменным пожирателем всего приготовленного. В кипящую воду, где сходит с ума мой горох, я бросаю корицу, лимонную кислоту, жень-шень (откуда он у меня?), черный  молотый перец, соль, лавровый лист и базилик. Словом, все, что есть у меня из специй. Это не особый рецепт вареного гороха. Эта странная вкусовая компания и мое равнодушие к процессу. Голод в любом случае побеждает. На столе: хлеб с обильным слоем горчицы, ломтики соленого огурца, тонкие кусочки сала, чай с четырьмя ложками сахара и мой сварившийся, утопающий в сливочном масле горох. Я смотрю на стол и понимаю, что я неплохо устроился. Пробую горох – в сливочном масле он восхитителен. С набитым ртом, я понимаю, что мой обед можно назвать по-разному. Первое, что приходит в голову - это «нищета». Смеясь этому названию, горох вылетает у меня изо рта. Дальше я называю его «Бедность не порок!». Затем название сменяется, обрастая более личным и профессиональным лоском. Теперь обед называется «Я журналист». 
Но до чего же странная эта штука – деньги. Деньги в моей жизни. Сегодня, без зазрения совести и с могучим аппетитом я уплетал вареный горох, а еще вчера я подумывал, съедать ли мне фуа-гру, так искусно расположившуюся на блюдце. И так всю мою жизнь. То ешь обеды, название которым «нищета», где салат представляет из себя лишь капусту, слегка залитую водой, то травишься средиземноморскими  кальмарами, а  после рвешь ими,  скорченный, сидя на корточках перед овалом унитаза, в своем номере лучшего пятизвездочного отеля на Крите. Бывает, спишь на полу, когда тебя случайно заносит в гости. Спишь, свернувшись, словно гусеница; укрытый свитером, полотенцем или зимней курткой. Бывает, пьяный и голый ползаешь по подоконнику. Ты в одном из лучших пятизвездочных отелей Москвы, в двуспальном номере которого две кровати, три софы и куча дополнительных спальных мест: от шкафа до ванной комнаты. Кровать, словно проститутка из парижского квартала, своими, излучающими невесомость подушками – пышными, арбузными грудями манит тебя к себе. Только что тебе был принесен обед в номер. Холодное шампанское за тысячу рублей бутылка. Горячий стейк. Фрукты. Ты сожрал это без малейшего удовольствия. Тебе казалось, что это в нормальном положении вещей,  такой твой уклад жизни. Ты проглотил стейк, не пережевав его. Запил это холодным шампанским, разделся и полез на подоконник. И тебе плевать, что на кровати лежит стройная женщина, которая хотела заняться бы с тобой любовью. Это она забронировала номер, и она же заказала в номер еду. Но ты, оголтелый, и не желающий никакого секса лезешь на подоконник и свешиваешь с него ноги. Огни проспекта зовут тебя больше чем все влагалища мира. А о хорошем, комфортном сне и вовсе говорить не приходится. 
 
 
 
 
nenyachernichko
29 May 2012 @ 02:38 pm

. Наша первая встреча была делом времени.

Я даже волновался перед встречей. В пиджаке и в брюках я стоял возле двери и что-то напевал себе под нос, так, чтобы моя собака ничего не поняла. Мне все никак не удавалось завязать шнурки на ботинках. Потом я перестал петь, крикнул что-то вроде "Ах, если б я жил на Камчатке" и вмиг вышел из дому. Моросило. Дождь слегка остужал попытки нервов веселиться. На улице практически никого не было, и я без зазрения совести почесал локоть. Мысли о знаменательной встрече не оставляли меня. Через каких-то полчаса мы познакомимся. Я много думал, улыбаться ему в момент рукопожатия или наоборот, быть серьезным. А может чихнуть?

Пролетела по своим делам испуганная сойка, а я тем временем, наступил на собственные шнурки и упал, помяв шляпу.

Наверняка  Дима где-то в другой части города делал то же самое. Возможно, он кусал нижнюю губу, таким образом, успокаивая себя. Потом кусал себя и успокаивал ноющую губу. А впрочем, чепуха. Изящным вздергиванием головы вправо, Дима заканчивает свое приготовление. Дверь открыта – он выходит - дверь закрыта. Ключи  в его кармане и черт с ними.

Улица, автобус, метрополитен, вагон. Через пять минут мы увидимся

Помню, когда мы увидели друг друг,  в эту благую секунду перед глазами будущих друзей пробежало двенадцать котов.

На Диме были белые штаны, черные туфли, лысая голова, острый язык, динамика мысли, черная рубашка и небрежно завязанный галстук. Тоже, к слову, черный. Спускаясь по ступенькам, он закурил.

Я стоял на обочине дороги и от волнения ситуации мял свою шляпу.

- Антон.

- Дима.

- Идем?

-Куда?

- А не все ли?

- Впереди?

- Равно.

- Не все равны.

- А нам какое дело?

- Идем!

Вечер доминировал и был доволен. Общество на улице пило и курило. Я выбросил шляпу. Зашли в соседний кабак. Сквозь клубы сигаретного дыма  были еле видны люди. Мужчины сидели друг у друга на руках и пили, кажется, кисель. Часто из одной кружки.

- Что это с ними? – спросил Дима.

- Они геи.

- Зачем?

- Мода.

- На что?

- На сегодня.

- А завтра?

- Еще что-нибудь.

- Разве это того стоит?

- Разве они об этом думают?

- Тогда они, возможно, счастливы..

- Счастливы, что не думают?

- Да. Не думают сами и не думают, что о них думают. Беспечность..

- Это беспечность аномалии. Непоколебимость дерьма.

Два обнимающихся парня поочередно глотнули кисель из кружки и посмотрели на нас.

- Смотри на того.

Я улыбнулся одному и кивком пригласил их поближе. Парень, деликатно убрав со своих ног заботливые руки спутника, двинулся к незнакомцам.

- Как дела, господа? – спросил подошедший к нам прен с большими зелеными глазами.

- Что с вами? Вы мужчины? – вместо ответа спросил я.

- Жизнь идет, все меняется, прогрессирует. Нельзя стоять на месте. Вчера были женщины, сегодня мужчины, - ответил зеленоглазый.

- А завтра - дети? Старухи?

- Господа, вы слишком молоды, чтобы понять нас, и слишком стары, чтобы это повторить.

- Повторить свою старость или молодость?

- Повторить нас. Нам – беспечно. Мы – беспечность, ее олицетворение, ее обложка. Мы – вариант общего порядка, новый вектор, импульс альтернативы гноящегося общества. Вы, господа, переросли наше время или же не способны на счастье без купюр.

-  Это вздор! Вы нарушаете Божьи заповеди и тычете своими поцелуями на этот запрет другим людям. Это – вандализм. Это поощрение, нет, это соучастие в преступлении.

- Господа, вы любите фуа-гру?

- Допустим.

- Нет, вы ее любите?

- Нет.

- Это дела не меняет. Вам приходилось когда-нибудь пробовать мясо морского котика?

- Нет.

- А мозги дельфина?

- Как вы смеете!

- Так вот знайте же, господа, что общество не постоит на защите заповедей. И вообще, о каких заповедях может идти речь, когда на каждом шагу белые убивают белых, заметьте, даже не дельфинов; те же белые не убивают, что еще, наверное, хуже, а продают в рабство женщин и детей. Оглянитесь вокруг – сплошь одна смерть и иллюзия прекрасного. Мы взрощены  эволюцией нашего грязного общества и тем не менее сидим и помалкиваем.

- Вы сидите и кричите. Вы сидите и пропагандируете  порнографию, инцест и педофилию.

- Неужто?

- Неужто? По вашим же словам, вы – ростки, точнее, отростки нашего грязного общества. И если общество эволюционирует, а это, несомненно так – скоро, и благодаря вам, на улицах мы увидим взрослых мужчин с детьми, вступающих в брак отцов и дочерей, родных братьев, дедушек и внуков. Вот к чему приведет ваша эволюция. Вы – пример и обложка, вы – импульс деградации и бесчинства.  И не называйте это свободой отношений! Лучше уж сидя в тюрьме скучать по женщине, чем быть в любовных объятиях мужчины на воле.

- По-моему, - достаточно, вмешался Дима. - Искать правду, если она существует вообще,  и существует именно в данном случае, так же тщетно как провозглашать себя космонавтом, надев лишь соответствующий костюм. Господа, - обратился Дима к публике, - давайте споем лучше какую-нибудь частушку, а?

- А, еще один чокнутый, - с насмешкой буркнул кто-то в толпе.

Тут ко мне подошел официант и спросил, будем ли мы что-то заказывать.

Я ответил, что мы уже почти уходим.

- Пошевеливайтесь, не медлите, поскорее уходите, не задерживайтесь! – обронил официант.

- Ладно, идем, Дима, духу моего здесь больше не будет среди этой стаи.

- Стой, щенок! - с этим криком из-за угла возник верзила двухметрового роста, с

большими, торчащими из пасти, точно у кролика, передними зубами. Выглядел он ужасающе и смешно в одночасье.

- Подойди поближе, щенок!

Развернувшись, я двинулся к верзиле и стал перед его зубами.

-Ты знаешь, куда ты попал? - верзила.

- Ну, явно не в провинцию Пиналь дель Рио, верно?

За этими словами последовало мое падение, поскольку удар верзилы был точен.

Под общий смех толпы Дима поднял меня с пола и мы, точно бурлаки, потянулись к двери.

Луна была уже высоко, люди, громко и весело болтая, потихоньку расходились. Кто-то выглянул из-за угла, показал язык и тут же спрятался.

Дима помог мне подняться по ступеням и мы наконец-то вышли из кабака.

- И ведь это первый день нашего знакомства, - спросил Дима, - скажи, ты всегда так себя ведешь?

- Как так? – ответил я, вытирая кровь с губы.

- Ну, выясняя что-то, копаешься в чужом дерьме в попытках отыскать бриллиант. Тебе было бы приятно, если бы кто-то копался  в твоей куче?

- Ты называешь поиск истины кучей дерьма? Да черт с ней, с этой истиной, я не настолько глуп, чтобы ее искать, я ценю свое время. Есть вещи, которые меня раздражают и мириться с которыми я пока не готов, подчеркиваю - пока.

- Ну ладно, остынь, самое время прогуляться. Идем, присядем где-то, я расскажу тебе то, что со мной случилось. В конце концов, у меня катастрофа, а мы заглядываем под юбку педикам, да еще и без их согласия